Памяти З.М.Шарко | Памяти Василия Логинова | Сель | Моё первое дежурство в Летнем саду | Ёжик Коскудук |

|  Наверх

Памяти Зинаиды Максимовны Шарко (1929 – 2016) Н.Д. Кареева В 2019 году исполняется 90 лет со дня рождения Зинаиды Максимовны Шарко, гениальной актрисы Большого Драматического театра и кино. З.М. Шарко. Фотография И.Н. Кареевой Сказаны слова прощания, на спектакли и кинофильмы написаны рецензии, но хочется что-то еще договорить, рассказать, поделиться. Когда-то давно, больше 50 лет назад, я вошла в квартиру дома, обращенного окнами в Парк Победы (в Московском районе Ленинграда) на Бассейной улице. Раздался мелодичный и глубокий звон колокольчика (сейчас такой звук можно услышать в магазинах по эзотерике, когда задеваешь висящие там металлические трубочки). Меня сразу поразил необычный и приятный запах сухого дерева. В спальне в качестве современной абстрактной скульптуры лежала большая коряга, никак не обработанная, ничем не украшенная. На стене висело два профильных портрета З. М. Шарко и С. Ю. Юрского. Изображения были абсолютно плоскостные, обобщенные почти до степени шаржа и поразительно передающие не только внешнее сходство, но и сущность характеров. (Удивительно талантливая рука актера А. Гаричева их нарисовала). Ближе к кухне запах кинзы смешивался с запахами каких-то других специй. А в столовой, в кашпо на полу, стояло, наверное, целое поле васильков, собранное в одном месте. В квартире проживала актриса – З. М. Шарко. Актер – это профессия. А Зинаида Максимовна сама была – Театр... В то время Зинаида Максимовна готовила концертную программу, что-то вроде моноспектакля, когда на сцене – только она одна. Вероятно, спектакль этот существовал очень короткое время. Но это не так важно. Это был Театр одного актера. Эта ее работа навсегда осталась в памяти. Польскую миниатюру «Васюсь, где ты?» Зинаида Максимовна сама переводила с польского. Вероятно, она этим увлекалась в то время, потому что у нее дома звучали «До видзеня», «дзенькую бардзо», и еще какие-то польские словечки. Конечно, она сама сделала перевод «Васюся» для выступления, ибо она была одарена природой безмерно, и в литературном отношении так же, как и во многом другом. (Ниже я, конечно, передаю лишь канву, а не точные слова миниатюры – Н.К.) Итак, «Васюсь». Пышное розовое платье. Розовый зонт. Женщина – само очарование и лучезарность – вспоминает о том, как много лет назад она со своим молодым человеком сидела в кафе, и они мечтали о будущем. … « И у нас будет свой дом.. – Да… - И белые занавесочки на окнах… - Да… - А на полочке на кухне будет стоять глиняная посуда… - Почему глиняная? Расписная деревянная… – Нет, глиняная. – Нет деревянная!». Они ссорятся и расстаются на много лет. Вот это кафе… Ой, а кто это там? Васюсь!!! «Васюсь, какие же мы были глупые! Ведь у нас мог быть свой дом… - Да… - И белые занавесочки на окнах… - Да… - А на полочке на кухне стояла бы глиняная посуда… - Почему глиняная? Деревянная расписная!» Женщина внезапно себя прерывает и доверительно говорит залу: «И вы думаете, мы снова поссорились и расстались?» И снова – незримо присутствующему здесь Васюсю: «Глина – не глина… Васюсь, пошли домой!» «Глина - не глина, пошли домой» надолго осталось для меня афоризмом на разные случаи жизни. После этой светлой наивной миниатюры поразительно смотрелся отрывок из пьесы Дюрренмата «Визит старой дамы». Это эпизод, когда бывший возлюбленный Старой Дамы приходит к ней на свидание – вспомнить прошлое и, воспользовавшись лирическим моментом, выпросить для городка, в который она приехала через много лет, кругленькую сумму, ибо дама неописуемо богата, а город впадает в бедность и проблемы. На сцене только один человек – Зинаида Максимовна, которая произносит только свои реплики. Но все так ясно, так зримо, словно этот постаревший ухажер вьется тут вокруг нее… Здесь тоже воспоминания, но оборот событий далеко не такой сладкий, как в первом случае. Когда-то они гуляли в лесу Конрада и встречались в сарае Петерса. И героиня погружается в мир воспоминаний, запахов, ощущений. Но не ради воспоминаний она приехала. Оказывается, возлюбленный ее предал, отказался от отцовства, женился на другой… И ей – рыжеволосой девчонке - пришлось бежать из городка, который на нее ополчился. Ее ребенок умер, она сама прошла унижения… Но как она спокойна! Как великолепна! Как уверена в себе! Как иронична! Как мало ее волнуют его жалкие попытки ухаживания, или количество собственных мужей… -- Нет, Илл, это протез… Муж? Нет это был второй муж… Да, а третий муж был недолго. А четвертый муж – он… Не обращай внимания, это мои охранники. (Я, конечно, не цитирую текст Дюрренматта, тем более, что для этой сцены явно была сделана определенная обработка, так, чтобы была понятна канва, но не требовались реплики партнера). - Это тоже протез. (И она поигрывает «протезом» - собственной рукой – и веришь, что это - протез). Боже, она вся состоит из протезов!!!! Это был совершенно поразительный гротеск. И безумно смешной. А женщина… Женщина, которую когда-то в этом городке растоптали, – это была Личность. Не безумная старуха, за которой стоят деньги, приехавшая отомстить, а именно Личность. Пьеса Дюрренматта многогранна. Но отрывок, который играла Зинаида Максимовна, был именно о растоптанном чувстве, и о праве женщины на возмездие. Такой великолепной Старой Дамы мне больше не довелось увидеть. Зинаида Максимовна была до кончиков ногтей – анти- мещанин. Для нее был невозможен «Рай-город, пай-город, всяк-свой-пай-берёт, — Зай-город, загодя-закупай-город.» («Крысолов» М. Цветаевой) Она иногда читала Цветаеву для своих гостей. Но это бывало нечасто. Ведь если ты знаком с актером, - это не значит, что тебя обязательно должны осчастливить чтением стихов. Но в то время, когда на дороге жизни попадались одни острые камни, Зинаида Максимовна читала из «Поэмы конца»: «Значит, не надо. Значит, не надо. Плакать не надо. В наших бродячих Братствах рыбачьих Пляшут - не плачут. Пьют, а не плачут. Кровью горячей Платят - не плачут. Жемчуг в стакане Плавят - и миром Правят - не плачут». Впрочем, она почти никогда не теряла чувства юмора. Любой случай из жизни превращался в ее многочисленных пересказах и повторениях в законченный номер. Например, рассказ о том, как на гастролях в Японии она насмотрелась по телевидению фильмов ужасов. А потом выключила свет и попыталась заснуть. И ТУТ НАЧАЛОСЬ! В комнате что-то щелкает. В ванной что-то шмякает! Ужас! Утром выяснилось, что щелкали встроенные в тумбочку часы, а в ванной упала выстиранная с вечера сумка. Зинаида Максимовна никогда не жила только искусством. Ее волновало то, что происходит вокруг. (Недаром в войну она участвовала в концертной бригаде, выступавшей для раненых). Вероятно, именно поэтому она могла так пронзительно читать стихи Ольги Берггольц. Она читала с энергетикой долго сдерживаемого вулкана, который, наконец, вырвался наружу. Это было такое состояние – ну, может быть, как у певца, исполняющего центральную арию оперного спектакля. Ни одной ноты мимо. «В том году,     в том бреду,       в том чаду, в том, уже первобытном, льду, я тебя, мое сердце, найду, может быть, себе на беду. Но такое,     в том льду,       в том огне, ты всего мне сейчас нужней. Чтоб сгорала мгновенно ложь — вдруг осмелится подойти, — чтобы трусость бросало в дрожь, в леденящую, — не пройдешь! — если встанет вдруг на пути». Такой она и была – бескомпромиссной в творчестве и в личных отношениях. А напоследок – несколько отрывков из писем Зинаиды Максимовны, которые у меня хранятся, с гастролей моей маме – И. Н. Кареевой. Из Тюмени. «Умудрилась за три дня до отъезда вырастить у себя жуткий флюс. Пришла в последний день сезона в театр – меня никто не узнает. Дина Шварц (Дина Морисовна Шварц – завлит БДТ) схватила меня за шкирку, потащила в медпункт – померяли температуру – на минуточку 39. Вызвали такси, посадили и отвезли в дежурную стоматологическую больницу – взрезали челюсть, выдернули зуб, а дальше началось самое страшное – два дня лежала в постели с 39,4, 39,6 – лезла на стенки от боли, плакала от боли». (В таком виде З.М. посадили в самолет.) «Прилетели в Тюмень в три часа ночи. Поместили меня одну в двухместный номер в гостинице «Заря» - так тут и живу. В 6 утра вызвали скорую помощь – 39,8 – повезли в областную больницу, а там меня не отпускают, говорят длительное стационарное лечение. А вечером концерт, - а они, оказывается, без меня не имеют права работать. (По условиям договора – Н.К.) Пришел главврач – я сижу, реву от боли и от жалости к себе, - возле меня Галина Виноградова, - реву и только одну фразу произношу – не оставляйте меня здесь. Не оставляйте меня здесь одну. В больнице меряю температуру 39,2 – сижу черного цвета от боли. Эти три часа после того, как прилетела, так стонала и вопила в номере, что слышала, как подошли к номеру горничные и собирались вскрыть номер – ей же там плохо. Я – сквозь вой и стон – ничего, не беспокойтесь, все в порядке. Главврач оказался старым театралом, был в Питере, видел некоторые спектакли, распорядился всадить в меня такое количество уколов… До сих пор хожу на уколы, греюсь УВЧ и вообще жизнь настолько заполнена уколами и концертами, что я хоть бы хны…» Из Омска. «В 7 утра обзваниваю гостиницу с предложением отправиться на тот берег Иртыша, - никто не хочет, все хотят спать. В первый день удалось мобилизовать Варвару (Варвара Шабалина – режиссер БДТ), все-таки я ее заволокла. И она такая была счастливая: ах, как хорошо! Ах, как пахнет трава, ах, как поют птицы! И все ах! И ах! Я ей говорю: Кто рано встает, тому Бог подает. На второй день удалось поднять с кроватей Алину Немченко и Таню Тарасову. (Обе – актрисы БДТ) И опять бесконечные ахи, и только «Спасибо, Зинуля!» А там, действительно, замечательно! Мы уезжаем в 7.30, господи, куда уезжаем! – прем пешком до Ленинградского моста, а потом через него, добираемся до такого сказочного места. И в 11 – 12 дня уходим оттуда в гостиницу. Я была там всего три раза, но загорела так, будто только что приехала с самого Черного моря. Живем мы тут замечательно! Какой зеленый город, какой добрый народ, какой хлебный квас, какая простокваша, какой язык в буфете! Девчонки в театре по собственной инициативе варят нам сибирские пельмени, в буфете продают апельсины только для артистов». (В Омске было плюс 30 градусов, дышать нечем. С 3-х часов уже надо было работать - играть концерты. Спектаклей было много. Только вечером, когда уже можно чем-то дышать, ели и звонили в Ленинград. Читать, писать письма сил не было. Из письма В. Шабалиной.) Из Риги. «Опять сама себе завидую. Удивительно неповторимый город. Прямо от нашей гостиницы начинается старая Рига! Это черт знает, что, до чего все красиво! На каждом шагу, - поверни голову налево – ах! – поверни голову направо, - опять ах! – подними голову вверх, - три раза ах! … Здесь такой культ цветов, - я просто схожу с ума. Как они понимают и чувствуют красоту цветов. На каждом углу цветочные базарчики, - за 15, 20, 25 копеек можно приобрести такое чудо, просто дух захватывает. Познакомилась с новыми цветами, которых даже в книгах по цветоводству никогда не видела. А от луковиц на рынке я буквально потеряла разум: тюльпаны такой величины! – гиацинты, - луковицы белые, розовые, голубые, сиреневые. Есть даже луковицы ирисов. А сегодня увидела луковицы с большое яблоко величиной, спросила, что это такое, - оказалось осенний крокус, обычно луковички крокусов крохотные, меньше орешка фундучка, - разговорились с хозяйкой, - она объяснила мне, что из такой луковицы вырастет большой, как лилия, крокус. Представляешь, сколько у меня соблазнов. Смотрю на все эти луковицы, как маньяк, до дрожи в руках». После пространного рассказа о цветах, Зинаида Максимовна пишет об актрисе, которая, оказавшись в Риге, помчалась делать покупки «шмоток», а потом показывала свою «добычу». Кто не впадал в такое помрачение, оказавшись в эпоху дефицита в более-менее «хлебных» местах? Но Зинаида Максимовна категорична: «И не о чем с человеком разговаривать». И она не лукавила. Свои приоритеты, «что такое хорошо, и что такое плохо» она расставила давно и прочно, и ничто не могло ее сбить.

Памяти З.М.Шарко | Памяти Василия Логинова | Сель | Моё первое дежурство в Летнем саду | Ёжик Коскудук |

|  Наверх

Памяти московского художника-эмальера Василия Логинова (1956 – 2009). Опыт рецензии на книгу «Строгановские династии. Василий Логинов. Себе оставлю имя…» Н.Д. Кареева Василий Логинов Чуть больше 30 лет назад в моей комнате, где сейчас лежит книга о художнике – эмальере Василии Логинове, собралась яркая компания. Филологи и художники из Москвы, актрисы из БДТ, моя мама-преподаватель литературы и я - искусствовед. Всех нас объединила любовь к Большому Драматическому Театру и таланту народной актрисы Зинаиды Максимовны Шарко, которая была здесь же с нами. Приподнятое настроение и желание обсудить сразу же пути развития театра, поэзию Серебряного века, впечатления от заграничных поездок сделало эту встречу ярким праздником, который мы помним и сегодня. Среди гостей был и московский художник Василий Логинов. Он шутил, вставлял в импровизированную дискуссию меткое слово, но больше молчал. Тем не менее, почти ничего не зная о нем, мы – питерцы (тогда еще ленинградцы) чувствовали его харизму. Когда все ушли, мама сказала: «Ты посмотри какой, а? Зря не болтает, а какой интересный»! Трудно и вместе с тем легко объяснить, почему такая встреча больше не повторилась. Жизнь есть жизнь, и праздник не всегда с тобой. Покинули нас старшие - З.М. Шарко и моя мама И. Н. Кареева. Недавно меня потрясла весть, что и Василия уже нет с нами с 2009 года. Уже 10 лет. А я ничего не знала и как следует не успела узнать Василия при жизни. Я держу в руках книгу, которую его друзья выпустили в его память «Строгановские династии. Василий Логинов. Себе оставлю имя…» М., 2013. Тираж 300 экз. Её составители Елена Калло – друг, жена и теперь, увы, вдова Василия Логинова и Анна Лилеева. Но у них было много помощников, которые вносили свой труд, сочувствие, сопереживание и посильную помощь в это издание. Их имена перечислены в начале - в разделе «Вместо предисловия». Василий Логинов (1956 – 2009) после нескольких весьма престижных работ и даже чтения лекций в Америке стал преподавателем Строгановского училища, которое когда-то и закончил. Он жил и работал в Москве, но очень любил Питер, у него много произведений на «нашу» тему: «Петербург. Перспектива. Лунная пыль», «Питер. Голубой лед», « Закат. Знамение. Камеронова галерея». Хочется рассказать о его творчестве и о книге, посвященной ему. Собственно, рецензия на этот труд уже существует – Алексей Холиков «Из тени в свет перелетая… Пожалуйста, не улетай!» - «Знамя», 2014, 10. Но на интересное произведение, каковым сам по себе является этот коллективный труд, можно смотреть подолгу. Первое слово в книге предоставлено самому Василию Логинову. Он сам рассказывает о том, что такое работа с эмалью, на лекции для студентов США. Василий умел сказать емко и точно. Если выделить из всех выдвинутых им положений одно, я бы выбрала фразу: «Когда я работаю с эмалью, для меня важно не столько первое впечатление, сколько философское осмысление темы, обобщения». Если вспомнить наше увлечение театром, то эссе блестящего литературного критика Льва Аннинского «Нормаль эмали. Монолог дилетанта перед картинами Василия Логинова» можно было бы назвать Прологом, который заинтриговывает, предваряя дальнейшее действо. Это монолог человека, пытающегося осмыслить тайну мастерства, переложить ее в смысловой ряд слов, но встречающего постоянное сопротивление материала. Есть в этой книге (я иду не по порядку глав) воспоминания учеников Василия Логинова в Строгановском училище. Ученики Логинова – еще молодые люди, еще не мэтры, они полны впечатлений: как защищали диплом, что сказал на лекции Василий Борисович, как он смотрел их работы. В их памяти так это навсегда и останется – веселый и ласковый ВАСБАС, называвший всех уменьшительно-ласкательными именами, иногда поражавший «эстетством», приносившим на занятия любимые книги. Это очень нужная и трогательная глава, потому что для тех, кто оставил эти воспоминания, было важно сказать самое главное, самое правдивое о своем Учителе. Прежде всего, – и это самое главное – как бы ни были интересны тексты воспоминаний и критики, архивные документы, но на первом плане в этом фолианте – творчество самого Василия, представленное в иллюстрациях прекрасного качества. Книга насыщена работами Василия Логинова. Едва взглянув на обложку, а затем, открывая ее, ты погружаешься в мир образов Логинова. Если ты нетерпелив, то можно открыть с середины, вернуться к началу и заглянуть в конец – здесь будут «волшебные камешки» на любой вкус. Эмали, рисунки, живопись, композиции из ткани заставляют переворачивать страницу за страницей: то рассмеяться над шуточной композицией, то осторожно вступить в замерший снежный пейзаж, то съежиться под питерским беспощадным ветром, то прислушиваться к тишине старинных городов, где даже не звучат шаги прохожих. Псков, Выборг, Прибалтика, Финляндия – весь этот ареал, где и мы бывали, где что-то нас волновало и радовало, останавливало и заставляло слушать тишину… а к этому добавляется еще и Америка… К основному корпусу иллюстраций, которые занимают центральную часть книги, примыкают тексты и фотографии. Статью Анны Лилеевой «Поэтика преодоления» я бы выделила как важнейшую. В ней рассказано и о технике работы Василия Логинова, и о поисках наиболее точного цветового варианта, и сравнение с техникой иконописи. Здесь же подмечена светоносность работ Логинова и их рукотворное тепло. Права А. Лилеева: совершенно удивительно произведение Василия «Одуванчик», где средствами эмали (то есть материала жесткого, требующего усилий при подготовительной работе) передана нежная тающая пушистость этого цветка. Однако какими бы ни были качественными иллюстрации, вероятно, они не могут до конца передать светоносность и тепло произведений Логинова… За то время, что книга находится в моих руках, я заметила и другую особенность. Хотя мы видим только иллюстрации, они, как и сами эмали, как будто меняются при повторном просмотре. Точнее, ты сам их воспринимаешь по-разному. То от картин словно веет холодом и одиночеством, отрешенностью красоты пустынных архитектурных пейзажей. То они словно становятся теплее, раскрываются зрителю, манят его шершавостью древних стен замков. Вероятно, дело в том, что сам художник ставил себе целью «натюрморту или пейзажу придать более сложное цветовое звучание», и эта сложность отражается в восприятии зрителя. Из того, что отмечено Анной Лилеевой, безусловно, важно обращение Василия к иконописи. Здесь нужно сказать, что и техника работы, и сюжет, и горящий насыщенный красный фон в работе «Святой Георгий. Защитник Руси» говорят о том, что Василий не копировал известную икону, а прочувствовал и как бы переплавил ее в другой материал. Я бы добавила, что Василий явно изучал не только икону. Он вообще проникся мастерством древнерусских творцов – это видно в обобщенных, компактных изображениях животных и мифологических существ. Впрочем, тут можно снова вспомнить Льва Аннинского, который заметил, что в слове «эмальер» слышится «Мольер». В работах Василия есть игра, юмор, улыбка. Задорные петухи или птица-сирин, или кентавры радостны и заставляют радоваться зрителя. Обобщенность его композиций превращает пейзажи и натюрморты в символы. Вероятно, пределом такой обобщенности стал триптих «Вода, небо и камни Суоми». Мы, жители Питера, время от времени совершающие поездки в Финляндию, можем оценить точность образа. Чистые волнообразные линии, оттенки умбристого, синего, золотистого. Рисунок побережья Финского залива «Репино. Лодки.» - это рисунок монументалиста, скульптора. Лодки, лесок, заводь с валунами (такой знакомый пейзаж, словно ты с ним родился) как будто вписаны в вечность. Это не сиюминутно выхваченное впечатление от прогулки. Очерченная несколькими штрихами, эта зарисовка несет в себе зачаток возможной композиции по эмали, и самодостаточную ценность. Здесь нет рассказа, здесь есть знак вечности. Неудивительно, что при такой способности к обобщению, тяге к синтезу и в конечном итоге, символу В. Логинов и действительно создает композиции символические, например, «Страсть». Здесь снова играет роль пылающий красный цвет, такой напряженный, что это действительно – страсть. Впрочем, эта композиция (последняя) проанализирована в книге у Анны Лилеевой. Я подхожу к самой трепетной части книги – воспоминаниям друзей и, в первую очередь, жены. Елена Калло написала главу «О Васе…» Мне было интересно ее читать, как читаешь хорошую повесть или рассказ. Пересказывать её нет смысла. Сам герой – неординарный человек, который был «очень открытый, преданный, артистичный, озорной, страстный и азартный во всем: в любви, в жизни и творчестве». Стихотворения Елены, посвященные Васе, - это Настоящие стихи, а не просто попытка преодолеть потерю с помощью таких подпорок (что само по себе объяснимо). Так же интересны воспоминания друзей Василия и Лены о счастливых минутах, проведенных вместе. Эти главы сопровождаются многочисленными фотографиями. И как всякие фотографии, они заставляют вглядываться и улавливать в них приметы времени. И наконец, последняя часть книги, которая хронологически могла бы быть первой, – это архивные изыскания, посвященные предкам Василия Логинова – его деду, бабушке, двоюродному деду и отцу. Все они были художниками; знаменитую Строгановку окончил двоюродный дед. И у них были поражающие воображение достижения, интересные работы и непростые судьбы. Здесь слово дается самому Времени – в фотографиях документов, рассказах о судьбах и снова – в иллюстрациях – произведениях Логиновых. Василий Логинов - младший в своём времени сделал очень много: Он успел проявить себя и как интересный самобытный художник со своим почерком; как Учитель, чей пример, Слово и работы будут еще долго светить его ученикам; как замечательный друг и как преданный любящий муж…. Обидно и непонятно, почему ему было отпущено не слишком много времени земной жизни. Может быть, потому, что он с такой полнотой жил? Или с такой отдачей работал? Золото и горящий алый цвет своих работ брал прямо из недр своей души? Василий Логинов на этюдах с мольбертом - лето 2005

Памяти З.М.Шарко | Памяти Василия Логинова | Сель | Моё первое дежурство в Летнем саду | Ёжик Коскудук |

|  Наверх

Сель 1956 года. Н.Д. Кареева Сель – грязекаменный поток с гор – всегда приносил Алма-Ате неисчислимые бедствия. Это не несколько камней, съехавших с горы и перекрывших шоссе, как иногда бывает в других краях. Сель оставлял позади себя разрушенные строения, переломанные сады, погибших людей и домашний скот. Однажды в 1921 году хозяина пивзавода Иванова протащило с камнями по всему городу и выбросило внизу по течению реки ободранного и без одежды, но живого. А сын и теща погибли. Алма-Ата и сели, как Питер и наводнения – сколько стоят на земле эти города, столько природа подстерегает зазевавшихся людишек, чтобы показать, кто тут настоящий хозяин. В конце концов, в Алма-Ате, как позднее и в Питере, построили защитные дамбы. Для защиты от селей в одном случае и от наводнений – в другом. Мне было пять лет, и мы с мамой - учительницей, как всегда, приехали летом из Усть-Каменогорска к бабушке - погостить. Однажды жарким утром мама решила взять меня в горы. Добраться до гор можно было только одним способом – на автобусе, душном, пахнущем бензином и битком набитом пассажирами. Меня мама всегда проталкивала вперед потому что «там меньше укачивает». Вместе с нами поехала ученица из маминого класса, которая тоже проводила лето в Алма-Ате. У мамы намечен был какой-то маршрут. Мы спустились к горной речке и перешли ее по камням. Однако нас остановил человек. Это был коренастый широколицый рабочий с некрасивым лицом, в шапке, низко надвинутой на глаза, ватнике, толстых штанах и сапогах. Вероятно, чтобы дежурить в ущелье у переправы через горную речку, надо было одеться основательно. Дядька был хмурый, и он меня немного напугал. Он сказал, что сегодня в горах ведутся взрывные работы, и туда, куда мама хотела, нельзя. Пришлось развернуться и выбирать себе другое место для отдыха. Когда мы уходили, рабочий остановил еще одну группу гуляющих людей, которым тоже пришлось вернуться. Мы облюбовали гигантскую шатровую ель, уходящую вершиной в небо, и устроились под ее лапами, как в домике. Если бы с нами были другие ребята из маминого класса, они бы там тоже разместились. Взрослые достали огромные темно-красные сочащиеся помидоры, соль, куски хлеба, а в завершение – яблоки. С алматинским «апортом» я обычно долго не могла справиться – такой это был неописуемо большой плод! «Работы», то есть взрывы, не прекращались. Только переведешь дух, глянешь вокруг – тут речка у ног шумит, там – горы и прекрасные стройные ели, а там небо… И вдруг – ба-бах! Все внутри сжимается в комочек. То, что это «работы» и ныть нельзя – я уяснила твердо. Но с той минуты как мы попали в прохладное ущелье и встретили рабочего у переправы, меня не оставляло чувство тревоги, которую легко можно объяснить повторяющимися взрывами. Наконец, с трапезой было покончено и мама спросила: «Ну что, еще погуляем, или устала?» - «Устала!» - ответила я, хотя видела, как маме хочется еще побыть в горах, как неохотно она отправляется в обратный путь. Внизу у речки мы снова увидели того работягу, который дежурил и не пускал гуляющих людей идти в опасную сторону. Едва мы оказались на шоссе напротив Дома отдыха, мы увидели автобус, который был готов уже уезжать. Это был не рейсовый автобус, который ходит по расписанию, а какой-то другой, случайный. Увидев нас, водитель притормозил, мы побежали и благополучно уехали. В городе ребенка, который и впрямь устал, уложили на дневной сон, и никаких протестов с моей стороны не последовало. Разбудила меня через несколько часов бабушка, которая принесла новости. В горах был сель. В городе из кранов несколько часов шел песок. Автобус, на котором мы уехали, был последним автобусом, который в тот день привез пассажиров. Тех, кто гулял в горах, снимали с вершин на вертолете. - Ну вот, а мы уехали... На вертолете бы покатались! - сказала я. Это воспоминание осталось со мной на всю жизнь, но, по мере взросления, я рассматривала эту историю каждый раз по-новому. Мне так было жалко, что мы не покатались на вертолете, так ярко я себе этот вертолет представляла, что в моем воображении он уже был приготовлен на вершине горы, и оставалось только сделать нужный шаг и открыть дверцу. Однажды, много-много лет спустя, мама вдруг сказала: «Ты знаешь, я ведь тогда, по секрету от тебя и от бабушки, съездила на то место. Там вообще не осталось этого ущелья. Ни того места, где мы сидели, ни той огромной ели. Вообще было ничего не узнать». И тогда я стала себе представлять, как две женщины пытались бы спастись сами и спасти ребенка среди грохочущих камней и потоков грязи. Счастливого конца в таком обороте событий не получалось. И еще прошло много лет. Недавно довелось мне спросить алматинских краеведов про тот сель, тем более что он уже представал передо мной как полусон, полуявь, а не как реальное событие жизни. Да, был такой сель, - сказали мне. Он прошел по руслу Малой Алматинки, поэтому в городе не было разрушений. Я заглянула в Интернет. Выяснила, что в тот день 7 августа 1956 года обрушилась морена Туюксу. Морена – это гигантские глыбы и глинистый материал. Ледник Туюксу находится в верховьях реки Малая Алматинка. Как сорвались глыбы, как плеснула вода! И тут наступил еще один этап моего осознания жизни. А дядька-то! Тот дядька, который не пустил нас дальше! С ним-то что?!! Мы-то уехали, а он остался на переправе через ту речку, по руслу которой прошел сель! Если у дяденьки еще живы дети и внуки - пусть знают, что дедушка был молодец, и делал, что ему было поручено. Я его запомнила на всю жизнь, хотя не знаю его имени.

Памяти З.М.Шарко | Памяти Василия Логинова | Сель | Моё первое дежурство в Летнем саду | Ёжик Коскудук |

|  Наверх

Мое первое дежурство в Летнем саду Н.Д. Кареева В то время я только-только устроилась на работу в Летний сад. Меня приняли на должность хранителя скульптуры в середине марта, когда еще лежал снег, а статуи стояли спрятанными в свои дощатые домики. Я пыталась посмотреть на них в щёлки, но они были завернуты в холстину и ничего было не разглядеть. В апреле сад был закрыт на просушку, начались работы по снятию футляров и, наконец, беломраморное население Летнего сада явилось моим глазам. Теперь надо было без промедления расставить к ним таблички, ничего не перепутав. Но и это было сделано, хотя пришлось сбегать на консультацию к своей предшественнице. На 1 мая меня назначили дежурить. - Ты приходи пораньше. Будут толпы народа. Можешь по пути застрять, – учила меня моя приятельница. – После демонстрации народ будет в сад ломиться. И с того берега Лебяжки тебе будут что-нибудь кричать… Не обращай внимания. Сделай обход сада. Сад был все еще закрыт для посетителей, чтобы в приподнятом настроении после демонстрации кто-нибудь не повредил ценных мраморных скульптур восемнадцатого века. Но все равно было страшновато. Вдруг я чего-нибудь не догляжу? В саду был пост милиции. Но за скульптуры все равно отвечает хранитель. Пришло утро. Хмуренькое, тихое. Троллейбусы шли один за другим. Я примчалась в сад ни свет, ни заря. Никого не встретила. Толп не было, но, наверное, я рано приехала. Я забилась в павильон Кофейный домик, где размещалась и администрация, и научный отдел, и даже выставочный зал. И стала ждать. Ждала я свою сменщицу – Леночку. Я упросила свою сотрудницу разделить дежурство пополам. Посидим, каждая, полдня. Возьмем по целому дню отгула. И не очень устанем. И останется время для каких-то своих дел. С Дворцовой площади, наконец, стали доноситься возгласы. Значит, все идет своим чередом. (Почему-то мне все время думалось, что картина 1 мая не соответствует тому, что описала мне приятельница). Сразу с утра я обошла сад и осмотрела скульптуры. Они были мне еще плохо известны. Пока они были закрыты, я изучала их по фотографиям. И теперь надо было познакомиться с ними поближе, рассмотреть каждую внимательнее – у кого из них приклеен нос, у кого не хватает пальца. Где неизвестная женщина, а где римский император. Нужно было бы повторить обход. Сменщица задерживалась. Дело шло к трем часам дня. Из окон Кофейного домика, или, в просторечии, Кофейника, не было видно пестрой толпы, которая уже должна растекаться по городу. Надеясь, что вот-вот появится Леночка, я сдала ключи на пульт охраны, чтобы Лена попала в Кофейник, пока я брожу по пустынному саду. Шел мелкий дождь. Зонт остался лежать в отделе, но возвращаться за ним не хотелось. Ничего, не растаю. Беломраморные статуи безропотно мокли, на них проступали желтые и оранжевые пятна - железистые вкрапления, и черные потеки – следы от сока лип, и просто обычная серость – скульптуры ожидали умывания детским мылом. Черные промокшие деревья тихо следили за моим обходом. Следов деятельности злоумышленников не было. Я бродила по саду. Немногочисленные прохожие со свернутыми транспарантами бежали по противоположному берегу Лебяжки, и мне никто ничего не кричал. Я была разочарована. Потому что в день своего первого дежурства в Летнем саду мне хотелось каких-то событий. Я вернулась в отдел, и наконец, пришла Леночка. Она стала рассказывать что-то невероятное. Мало кто из нас помнил утром 1 мая, что тремя-четырьмя днями ранее промелькнуло сообщение о пожаре на четвертом блоке Чернобыльской атомной станции. Пожар потушили, разрушений нет… Но Лена принесла новости о том, что в Гатчине отменили демонстрацию из-за радиоактивного дождя. И о том, что от радиации надо пить водку. (Я невольно глянула на своё потяжелевшее от дождя пальто.) Помчалась я домой. В трамвае открыто говорили о взрыве и о том, что где-то прошел радиоактивный дождь. И опять же про водку. Дома мама уже была в курсе. К ней забежала Варвара Шабалина – знакомая режиссерша из БДТ. Она сообщила, что надо пить красное вино. Мы решили остановиться на красном вине. Взять одну бутылку или две? - засомневалась мама. Две! - сказала я (А в уме – сколько же я бродила под дождем без зонта по Летнему саду?) Вот так я отметила МИР, ТРУД, МАЙ 1 мая 1986 года в Летнем саду. Судя по тому, что с тех пор прошло уже больше 30 лет, тот мелкий весенний дождик мне не повредил.

Памяти З.М.Шарко | Памяти Василия Логинова | Сель | Моё первое дежурство в Летнем саду | Ёжик Коскудук |

|  Наверх

Ёжик Коскудук. Н.Д. Кареева Сейчас существуют музеи паровозов. А во времена моего детства будущие музейные экспонаты бодро кричали «ту-ту» (а может быть, «ей-ей!»), потом состав вздрагивал, перекатывался громыханием, и, если повезет, начиналось движение. А могло и не начаться. И опять долгое ожидание, когда же поедем... Поезда в то время ходили медленно. Память об этих затяжных стоянках (иногда больше часа, а то и нескольких часов) осталась со мной до сих пор. Однажды на какой–то большой станции мы даже сходили в ресторан и поели, поглядывая в окно на свой поезд. А то, бывало, посреди степи стоим… стоим… Вероятно, ждали, пока пройдет встречный состав. Даже детей спускали вниз, под насыпь, побегать-попрыгать (только не убегать далеко от состава – вдруг дадут зеленый свет! Точнее говоря, тогда это называлось «откроют семафор».) Железнодорожный работник обстукивал колеса и проверял соединение вагонов. На больших станциях так же, как и мы, стояли встречные поезда, и мама говорила: угадай, это мы поехали или они? Действительно, казалось, что поехали мы, а потом - оп! – и мы стоим на месте, а «они» уехали. На остановках вдоль поезда выстраивались местные жители и продавали все, что продается и покупается: еду, что-то из одежды. Иногда мимо состава важно проходили верблюды. Мама с удовольствием спускалась по железной лесенке (перроны на наших стоянках были редкостью) и прогуливалась вдоль вагона. А я смотрела на нее в окно и боялась, что она отстанет от поезда. Особым шиком было вскочить в поезд, когда он уже тронулся – этим баловались мужчины. А потом она долго курила в тамбуре (вероятно, перекидываясь ничего не значащими шуточками с мужчинами, курившими там же), а я ждала. Запах сажи и сама сажа, летящая в приоткрытое окно. Клубы дыма, иногда прямо накрывавшие нас… И нарастающая жара… Мы ехали из Усть-Каменогорска в Алма-Ату к моей бабушке, маминой маме в школьные каникулы, которые и были маминым отпуском. Пока подводились итоги школьного года, пока бывали решены все оргвопросы… наступал август. Дальше откладывать было нельзя. И мы отправлялись в дорогу. Ехали, конечно, в плацкартном вагоне. (Однажды нам грозил общий вагон. Мама уже в который раз приходила к железнодорожной кассе, чтобы узнать, не появились ли билеты в плацкарт. Кассирша внимательно посмотрела на ребенка, то есть на меня, – и билеты появились). Но и в плацкартном вагоне поджидали неожиданности. С какого-то момента все свободное пространство заполнялось узлами, чемоданами, людьми, сидевшими где только можно усесться… Это прибывали обитатели третьих полок. «Это на третью полку», - успокоительно говорила мне мама, когда в наше скромное пространство внедрялся кто-то, сразу нас этого пространства лишавший.. Сидеть на третьей полке, предназначенной для багажа, было невозможно, только лежать. Дышать в раскаленном вагоне становилось совсем нечем. В общем, привезти в целости хилого домашнего ребенка в Алма-Ату было непосильной задачей. Мама с ней храбро пыталась справиться, но по приезде у ребенка поднималась на неделю температура, потом надо было доставать билеты в обратный путь – и лето заканчивалось. Однажды ей посоветовали давать мне пить воду с кагором и я всю дорогу пила розовую подслащенную водичку. Получилось. Довезли. И вот едем мы, едем, напротив меня неподвижно сидит казах, напоминающий статую восточного божка. Я побаиваюсь его скуластого неподвижного лица, его грузной фигуры, мне кажется, что он смотрит на меня строго, а мне и спрятаться некуда… После очередной вылазки на остановке возвращается мама. А у нее в тюбетейке – ёжик! Даже не в тюбетейке, а в какой-то трепаной шапке, которую хозяин-мальчишка уступил вместе с ёжиком. Это был взрослый, довольно крупный ёж. Иглы у него были сухие и колючие. Можно было их осторожно гладить, хотя ёжик их топорщил. Имя мы ему дали по названию станции, где он был куплен, – Коскудук. И отправился Коскудук из родных краев в большое путешествие. Ну, надо же! Как мальчишка догадался вынести продавать ежа к поезду? Однако, гораздо веселее ехать, когда колеса выстукивают: «Тук–тук - ёжик Коскудук,   Тук–тук - ёжик Коскудук! » Ёж спас меня от жары, духоты, тошноты, расстройства желудка, однообразия и скученности поездной жизни. Можно было долго смотреть, как живой ёжик сидит в своем гнезде-шапке. Мама сбегала в вагон-ресторан, и мы стали пытаться поить ёжика молоком и чем-то накормить. Он отказывался. Кажется, казах посоветовал нам просто напоить ёжика водой. Что мы и сделали. Я посмотрела в Википедии справку. По переписи 2009 года на станции Коскудук проживало 792 человека. Интересно, был ли среди них тот предприимчивый мальчишка, который давно вырос, создал семью, воспитал детей и внуков и стал, наверное, уважаемым человеком? Приехали поздним вечером. Восхитительный свежий душистый ночной запах, который источали сады, опять сменился духотой помещения. Высокая кровать с периной и огромной подушкой (для меня) стояла в торце комнаты. Другая кровать была для мамы. Еще в комнате стоял гардероб. Перина и подушка, которые приготовила мне заботливая хозяйка, мешали заснуть. Свет выключили. Я задремала. Вдруг просыпаюсь – рядом с моим лицом что-то колючее. Пощупала - ёжик! Мне хотелось, чтобы ёж остался со мной до утра. Но я боялась, что мне будет прочитана нотация, если я промолчу или мне не поверят, что ёжик сам явился. Я разбудила маму, ёжика спустили на пол, и он долго-долго топал по комнате, ища себе пристанище. Цок-цок-цок… Потом я заснула. Просыпаюсь – снова у моего лица ёжик. Снова разбудила маму. (Как ёж взбирался по простыне ко мне на постель, – я не знаю) Ёж цокал и цокал по комнате. Еще несколько ночей ёжик ночевал в нашей комнате, разгуливая всю ночь туда-сюда, а днем тихонько сидел под гардеробом. Мама подсовывала ему на блюдце какую-то еду. А потом мама спросила у хозяйки разрешения выпустить ёжика в сад. Прощай ёжик! Только я тебя и видела… Мы не очень долго прожили у этой хозяйки, перебрались в другое место, вероятно, поближе к бабушке. Но мама вскорости принесла с нашей бывшей квартиры новости: ёжик-то оказался ежихой и народил ежат! Вот оно в чем дело! Ежиха искала подходящее местечко, чтобы устроить себе и своим детям гнездышко! Она даже, кажется, уволокла какую-то мамину блузку в пространство под гардеробом. А её все не могли понять правильно… То, что ежиха Коскудук отправилась жить в заросли яблоневого сада, меня немного утешало в том, что я недолго была хозяйкой ёжика. Интересно, долго ли жили Коскудуковы потомки в алмаатинском садике, и куда делись, когда домишки пошли на слом? Наверное, ежи перебирались ночами из сада в сад, все дальше и дальше, пока совсем не ушли в горы… А сами сады? Как вкусно пахло в них после грозы озоном! Какая крепкая яркая радуга охватывала сад, и хотелось отломить от нее, как от арбуза, кусочек! Стремительно испарялись капли дождя. Стремительно испарились годы. ...Впрочем, в Алматы и сейчас еще есть укромные уголки, где можно было бы обосноваться ежихе-путешественнице.